fr0005 (fr0005) wrote,
fr0005
fr0005

Линдси Фей. "Злые боги Нью-Йорка" / The Gods of Gotham. #24


Сертификат пожарника. Нью Йорк Сити, 1845 год.

Но внутри было пусто. Только намек на фиалки, смешанный с запахами улицы и нагретых кожаных сидений. Похолодев, я развернулся и нырнул в пекарню.
Ни миссис Боэм. Ни Птички, если уж на то пошло. Мои мышцы сдавило спазмом. Внутри сидела Шелковая Марш, улыбающийся ангел с пустой душой, и пила за пекарским столом остывший чай. Аромат фиалок и платье самого чарующего из оттенков зеленого.
– Прошу прощения за неожиданный визит, мистер Уайлд, – сказала она с отработанной застенчивостью. – Надеюсь, вы не сочтете меня бестактной, но я… Я очень расстроена. Ваша хозяйка ушла разносить товар, но была так любезна, что сначала приготовила мне чай. Налить вам чашечку?
«Помни, тебе не нужно выглядеть дружелюбно, – подумал я, – и вполне естественно казаться удивленным. Расценивай разговор как возможность, не раскрывай карты и моли Бога, чтобы Птичка оставалась наверху».
– У меня мало времени, мадам Марш. И признаюсь, я несколько удивлен. Я полагал, что вы захотите увидеть моего брата, если чувствуете себя… расстроенной.


Шелковая Марш налила мне чаю, печально выгнув розовые губы. К своему ужасу, я понял, что аккуратно сложено и лежит на стуле у нее за спиной, рядом с мешками муки. Тщательно выстиранная миссис Боэм ночная рубашка Птички. Ее следовало либо сохранить как улику, либо сжечь, но вместо этого она пала жертвой рачительной хозяйки, уступив известняку и щелочи.

У меня не было ни единого способа узнать, заметила ли ее Шелковая Марш, не выдав при этом себя.
– Когда то при подобных обстоятельствах я первым делом побежала бы к нему. Но вы, должно быть, заметили, что это… болезненная тема.

Она вздрогнула, сейчас – по настоящему. Притворство заключалось только в том, что она сознательно не смогла скрыть от меня свою дрожь.
– Вал – любитель новизны, мистер Уайлд. Боюсь, моя привязанность к нему остается незамеченной.
– Он не замечает привязанности большинства людей.

Страдальческое выражение ее лица сменилось понимающей усмешкой. Подношение. Наш секрет.
– Конечно, вы знаете его лучше, чем я. Я ужасно огорчена нехваткой его внимания, и вы совершенно правы – он заслуженно привык к всеобщей привязанности.
– Я не специалист в его заслугах. Скажите, что же вас волнует?
– Я читала утренние газеты, – приглушенным шепотом призналась она. – Это довольно… Я очень расстроена, мистер Уайлд. Напугана.

Если любитель резать детей, человек в черном капюшоне, регулярно увозил их из ее публичного дома, я не мог винить ее за страх. Особенно, если она имела к этому непосредственное отношение.
– Мадам Марш, так чего же лично вы боитесь?

Она в притворном разочаровании поджала губы и похлопала пушистыми ресницами.
– Для нашего города, мистер Уайлд? Возможно, бунтов. Хаоса на улицах. Для ирландцев и Демократической партии, которую я безоговорочно поддерживаю? Конечно, провала на следующих выборах. Или вы полагаете мои интересы более личными, раз уж я нанесла вам визит, хотя мы оба чувствуем себя неловко?

Признание, пусть даже частичное – смелый ход. Но люди склонны рассказывать мне разное. Я отпил чая, оценивая тишину. В течение всего разговора я балансировал на острие ножа, но одно хорошо: Шелковая Марш откуда то прознала, что если говорить ярким и сильным голосом, она будет звучать убедительнее. Птичка наверняка слышала нас сверху. Я надеялся на Господа, что Птичка нас слышит.
– Вы нанимаете птенчиков в качестве мэб, я заявился с Валом и выдал вам печальные новости о Лиаме, а потом увез двух самых юных звездочетов, – подвел я итог. – И теперь вы хотите узнать, как же это вышло.

Она решительно покачала белокурой головой.
– Что прошло, то ушло. Я хочу знать, должны ли мы опасаться за свою жизнь: я, мои сестрички, мои работники, все, кто живет в моем доме.
– Птенчики, которым не повезло жить под вашей крышей, и так уже достаточно боятся за свою жизнь. За ту жизнь, которая у них есть.

Синие глаза вспыхнули. Но в их блеске не было расчета, только горечь и усталость. Глубокая и затвердевшая обида, которую уже не скроешь.
– Мистер Уайлд, вы не единственный, кто плохо обо мне думает. Но я живу хорошо, и мои домочадцы – не хуже. Я богатая и независимая женщина. Я не стану высказываться ни о преимуществах сдельного шитья в голоде или холоде, ни о радостях работы на фабрике, где за услуги не платят, а берут их силой. Но я владею собственным предприятием. Кроме того, я владею собственным временем, что намного ценнее. И меня не удивит, если кто то из моих подопечных тоже будет процветать, когда вырастет. Ведь я сейчас сижу перед вами, а в девять лет была такой же хрупкой, как и они.

Я моргнул, конечно. Если это правда, если она пережила то же самое, если знает все о том, что заставляет Птичку швырять посуду… тогда любые мои слова ни к чему не приведут.

Некоторые шрамы так глубоки, что их не разглядеть, если у тебя нет своих. А если она лжет, ну, тогда с ней просто незачем говорить.

Казалось, ее огорчило то, куда зашел наш разговор. Шелковая Марш выпрямилась и покрутила чайной ложечкой в чашке, будто размешивая неподатливый кусочек сахара, хотя явно ждала меня с этим чаем не меньше четверти часа. Когда она встретилась со мной взглядом, губы ее вновь оживились, а щеки закраснели лепестками розы.
– Пожалуйста, скажите, что на самом деле случилось с Лиамом? – спокойно спросила она. – И, если уж на то пошло, как вы узнали, кто он и где живет?
– В конце концов его опознал один человек, который занимается благотворительной деятельностью.
– Ага. Полагаю, это была мисс Мерси Андерхилл.

От неожиданности меня тряхнуло. Скорее всего, очень заметно, поскольку Шелковая Марш неожиданно показалась очень довольной. Она наклонила голову, копируя мою ошарашенную позу.
– А кто, кроме нее, мистер Уайлд? Я нечасто ее вижу, но она много времени посвящает детям. Не могу представить себе кого то другого, способного узнать Лиама после короткой встречи.

Странная гладкость ее голоса еще сильнее сбила меня с толку. Но как только до меня дошло, что они знакомы друг с другом – конечно, знакомы; не могла же Мерси ухаживать за птенчиками мэб, не встречаясь с их хозяйкой, – я перестал удивляться глубокой неприязни Шелковой Марш к красивой и образованной дочери преподобного. Это отношение просачивалось темными нотками сквозь слабую улыбку.
– Можете ли вы сказать мне что нибудь еще? – уговаривала она. – Вы же видите, я очень хочу помочь.
– Из за моего брата?
– Думайте обо мне, что пожелаете, вы уже явно дали себе волю, но вам не следует считать, будто я не забочусь о своих братиках и сестричках.

В этом заявлении было намеренное тепло, я должен был услышать его в потрескивающих, оборванных согласных.
– Не я строила Нью Йорк, мистер Уайлд, не просите меня переделать его по вашему вкусу. Могу ли я чем нибудь помочь?
– Нет. Но спасибо. Вы пришли сюда выкачивать из меня информацию и предлагать сделку – очень мило с вашей стороны.

Я думал испугать ее, сбить с этого белого личика возмущенную улыбку. Но улыбка только стала шире.
– Возможно, Валентайн говорил вам, что я очень справедлива. Но мне кажется, вы не умеете ни прислушиваться к брату, ни ладить с ним.
– Ну да, я видел, как хорошо вы с ним ладите.

Этим словам удалось то, с чем не справились прямые оскорбления. Ну конечно. Какое бы сердце у нее ни осталось, она явно отдала его неподходящему человеку. Я пожалел о своих словах, когда понял, что сейчас она видит вместо меня Вала, видит, как он впервые так бесчувственно обошелся с ней. Ее губы на мгновение дрогнули, а потом она вновь овладела собой и улыбнулась, будто от этой улыбки зависела вся ее жизнь. Похоже на то. И, наверное, не раз.

Изящно, шурша зеленым шелком, она поднялась на ноги. Взглянула на свои перчатки, лежащие на прилавке. И заметила ночную рубашку. Чуть повернула голову, всматриваясь в меня.
– Не мог же я отправить Нила и Софию в церковь в этих тряпках, – брезгливо сказал я.
– Ну конечно, нет, мистер Уайлд, – согласилась она, сплошь кипящий сахар и яд. – Но все же надеюсь, вы заплатили им должное за… проведенную здесь ночь. Раз уж они, очевидно, неплохо вас развлекли. В своем заведении я всегда тщательно слежу за тем, чтобы проведенное время было должным образом возмещено.
– Если я найду среди ваших домочадцев еще одного птенчика звездочета, Христом Богом клянусь, любое звездочетство в вашем доме сразу станет возмутительно незаконным.

Я и раньше знал: женщины способны вывести убийство на своих веках, а потом сладко подмигнуть парню. Но еще ни разу такого не видел. Здорово пугает, когда хорошо проделано.
– Трудно, должно быть, идти по жизни братом коротышкой Валентайна Уайлда? Не удивительно, что вы столь озлобленный человек, – любезно заметила с порога Шелковая Марш.
– Так мне передать Валу ваши наилучшие пожелания?

Дверь захлопнулась.

К этому времени я чувствовал себя изрядно выжатым. Облегченным, рассерженным, возбужденным и измочаленным быстрыми и ловкими кулаками. Как только миссис Боэм вернется домой, решил я, мне придется очень вежливо сообщить ей, что этой женщине ни при каких обстоятельствах нельзя разрешать заходить в наш дом. Сейчас даже пекарский стол, за которым сидела

Шелковая Марш – а ведь он уже становился для меня совсем домашним, – казался искривленным. Даже воздух изменился, и я не знал, как вернуть назад наш. Поэтому я снял шляпу, подошел к шкафу, где держал несколько полезных вещей, и плеснул в свой чай бренди.

Сзади послышались шаги – босые, призрачные.
– Я никогда не прячусь, – объявила Птичка.

Я обернулся. Вокруг талии повязан тряпичный поясок, распущенные волосы подчеркивают, какая она маленькая, в глазах ужас, а нью йоркский акцент плавнее Гудзона.
– Конечно, нет, – усмехнулся я. – Господи, нет. Я думал – на самом деле, даже надеялся, – что ты подслушиваешь. Хорошенько спрятавшись, как настоящий платный нюхач.

Насколько мне удалось ухватить картину, сейчас был мой черед честной лжи. Ручки моей подружки дрожали. Устало кивнув, Птичка побрела к столу.
– Да, так и есть. Я разнюхивала. Как вы навешали ей оплеух.
– А я навешал?
– Я знала, вы ей вровень, а сейчас сообразила, почему. Я никак не могла въехать, с чего я сразу решила, что вы крутой парень. Но я вас узнала, она мне подсказала. Теперь я вспомнила.

Погрузившись вместе с чашкой в кресло, я оперся о колени и нагнулся к ней.
– Но ты же никогда меня раньше не видела.
– Не вас, – поправила она меня. – Всякий раз, когда там бывала вечеринка, я одевалась как служанка и разносила кроликам выпивку. Мистер Вэ. Он дал мне апельсин, вытащил из кармана. Я бы сообразила быстрее, если бы вы были одного размера.

Я мрачно вздохнул.
– Ну, и как он?
– Высший класс. А вы прямо вылитый он. Братья, да? Это все объясняет.
– Нет, не объясняет. Но для начала сойдет.

Какое то время мы прислушивались к немцам в соседнем доме. Они не то дрались, не то плясали. Я давал пятьдесят на пятьдесят, судя по равномерному стуку, крикам и, временами, дикому смеху. Но я совершенно не представлял, кто берет верх, потому пил чай и смотрел, как Птичка выводит свое имя – ирландское имя – на белой пыли стола.
– Если бы ты могла мне все объяснить, – мягко спросил ее я, – ты бы объяснила, верно?
Птичка серьезно кивнула. Но не ответила. Только проводила линию за линией, зачеркивая свое имя, пока от него не осталось и следа – только чистое дерево, на котором никогда ничего не писали.

....................................................
Ах сколько нас открытий чудных ждет вот прямо на этом сайте ! Поверьте, столько острого, горячего, необычного и волнующего в одном месте довольно сложно найти даже на просторах инета.
Tags: история америки, литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments