fr0005 (fr0005) wrote,
fr0005
fr0005

Линдси Фей. "Злые боги Нью-Йорка" / The Gods of Gotham. #28

Funerals-at-The-Hermitage-funeral
24 июня 1845 года в Нью-Йорк Сити состоялась траурная церемония в честь скончавшегося за 16 дней до того седьмого президента США Эндрю Джэксона.

Установлено, что в цивилизованных сообществах до достижения первого года жизни умирает
четверть всех рожденных людей, к пяти годам – более трети, и к двадцати, как предполагается,
перестает существовать половина всех представителей рода человеческого.
Санитарное состояние трудящегося населения Нью Йорка, январь 1845 года

Похоже, разговор попал в колею, а мне не хотелось, чтобы Птичка много рассказывала, слишком уж это рискованно. И потому я перехватил поводья.
– Вы знакомы с Птичкой? – прямо спросил я доктора Палсгрейва. – Она из…
– Из дома мадам Марш, – смело перебила она, задрав подбородок. – Горничная.


Удивительно, как смена тряпок меняет человека. А доктор Палсгрейв дважды тревожно моргнул янтарными глазами, потом выдохнул и встал. Сейчас он стоял прямо, грудь выпятилась, прямо вылитый петух в широком шейном платке. Он скованно наклонился и нацелился носом в улыбающуюся девочку с темно рыжими волосами. В его взгляде на мгновение мелькнула нежность.
– Из дома Марш? – уточнил он. – Полагаю, тебе лучше знать, чем мне.
– Но вы же узнали ее минуту назад? – недоуменно сказал я.

Палсгрейв взмахнул рукой и прошелся по тесной комнате прихотливыми маленькими кругами.
– Я однажды ухаживал за ней. Я не могу запомнить все имена; я видел слишком много лиц, и они так быстро растут, если им вообще удается вырасти. Должно быть, какой то тяжелый случай, раз уж я узнал ее.
– Ветряная оспа, – радостно сказала Птичка. – Вы давали нам припарки из сала и тушеного лука. Я крепко чесалась.
– А! Хорошо, хорошо, – в равной степени обрадовавшись, воскликнул он. – Это замечательно. Так ты…
– Спрашивала, как вы здесь оказались, – перебил я.
– Я получил письмо, – пояснил он, растопырив белые бакенбарды, как шипящий кот. – Очень тревожное письмо, относительно недавних… слухов о мертвых детях. Если верить «Геральд», это всего лишь мистификация? Вы и ваш наглый брат первыми втянули меня в эту грязную историю, и я, будучи сейчас лично вовлеченным, сразу отправился искать вас в Гробницах. Я хочу помочь вам. Шеф Мэтселл направил меня сюда.
– И письмо… – медленно произнес я.
– Оно у меня с собой, если вы…
– Давайте посмотрим на него в каком нибудь другом месте, – решительно сказал я.

Доктор Палсгрейв подтянул жилет и провел рукой по туго сдавленной груди.
– Тогда идемте со мной. Моя практика в двух кварталах отсюда.

Выбравшись из дома незамеченными – Мозес, по всей видимости, отпаивал избирателей кофе, – мы двинулись по Чемберс на запад. Меня не сильно удивило, что кабинет доктора Палсгрейва на самой престижной для медиков улице города. Когда мы дошли до бродвейского края Сити Холл парка, меня накрыло странное ощущение, будто время пошло в обратную сторону. Я патрулировал этот маршрут, только не в том направлении. Потом мы прошли многолюдный, душный, набитый местными перекресток, и навстречу нам вышли новые каменные дома, теперь уже с тщательно политыми цветочными ящиками и оконными стеклами, с которых нам в глаза било солнце.

Доктор Палсгрейв остановился у тяжелой дубовой двери, отмеченной бронзовой табличкой с надписью «Доктор Питер Палсгрейв, детский врач», и вытащил ключи.

Краем глаза взглянул на Птичку и нахмурился.
– Почему, позвольте спросить, она…
– Я бы предпочел, чтобы вы не спрашивали, – ответил я.

Если раньше Питер Палсгрейв не слишком высоко оценивал «медных звезд», я не принес нам особых успехов, поскольку он нахмурился. Его быстрая смена настроения – от невинной радости к сердитому раздражению – почему то весьма радовала Птичку. Всякий раз, когда доктор смыкал губы, как моллюск – раковину, в уголках ее губ пряталась улыбка. Пока доктор, ворвавшись в свою прихожую, устланную дорогим ковром, вешал на крюк бобровую шляпу, я поймал Птичку за руку.
– Он тебе нравится?

Когда мы последовали за жеманным маленьким лекарем, она кивнула.
– Он всегда прикидывается, будто никого не помнит. Всегда. Я думаю, это мило.
– С чего бы?
– Он любит спасать птенчиков. Знаете, он шикарный доктор, и если он черканет наши имена, а потом увидит нас… ну, значит, мы снова заболели, верно? У него не вышло. Он скорее предпочтет навсегда забыть нас, едва мы подрастем, чем запомнить и проиграть коклюшу.

Довольно глубокое рассуждение для десятилетки, и я собирался ей ответить. Но когда мы вошли в зал, отчасти кабинет, отчасти лабораторию, я онемел. Ибо еще ни разу в жизни не видел ничего подобного.

Большая комната была, в некотором смысле, поделена пополам. Одна сторона, залитая светом из двух выходящих в сад окон, представляла собой полностью оборудованную лабораторию. Сверкающие банки синего стекла, запечатанные воском, отполированные до насыщенного красно коричневого цвета медные чайнички, все виды хитроумных стеклянных трубок. Там же стояла неуклюжая железная печь и огромный стол, на котором расположились флаконы, измерительные инструменты и тетради, исписанные неразборчивым почерком медика. Рядом, на стенах, висели ярко освещенные страницы в аккуратных рамках; на фоне черепов, деревьев, родников и сердец выделялись ровными курсивными надписями законы и принципы.

С другой, глухой стороны, возвышались массивные книжные шкафы, намного богаче библиотеки Андерхиллов, и меня вдруг поразила мысль: вот она, причина, по которой весьма ученый доктор и весьма ученый преподобный совместно помогают бедным протестантам. Но на этих полках не было ни художественной литературы, ни святых писаний. Медицинские фолианты, толстенные и серьезные в одеяниях из потрескавшейся кожи, труды по химии с золотым обрезом, десятки томов на иностранных языках, странным символам тесно на корешках, покрытых сусальным золотом. Книги по алхимии. Они должны здесь быть: я припомнил, как Мерси рассказывала об ином, помимо исцеления больных птенчиков, занятии Питера Палсгрейва.
– Как продвигается эликсир жизни? – по дружески спросил я.

Он крутнулся, как волчок, весь целиком – изящные туфли, тощие ноги в чулках и надутая грудь в дорогом синем жилете. Птичка заулыбалась.
– Как вы… а, ну конечно. Да, – вздохнул он. – Я отправил вас к Мерси Андерхилл. Должно быть, она упомянула мой opus magnus . В действительности это не эликсир жизни, а исцеляющий напиток. Чрезвычайно трудные для понимания эксперименты, не из тех, которые можно объяснить неспециалисту.
– Попробуйте на мне, – уязвленно заявил я.

Такого Питер Палсгрейв явно не ожидал, но он рассказал мне все. Он был настолько захвачен темой, что увлек даже Птичку, которая склонила голову и накручивала на палец прядь рыжих волос.

Алхимия, заявил он, была наукой о процессах превращения одного элемента в другой. И алхимики, которые долго и упорно шли к мудрости, необходимой для достижения невозможного, сделали это. Они перегоняли жидкости, настолько чистые, что те состояли только и исключительно из одного вещества – например, спирт. Они создавали стекла настолько прозрачные, что те становились практически невидимыми. Но перегонка и очистка, сказал он нам, были лишь средством, ведущим к цели. Предназначенным некоторыми злодеями для таких дурных свершений, как превращение свинца в золото, что, несомненно, погубило бы любую здоровую экономику, добавил он устало.

Эликсир жизни, долгое время бывший святым Граалем алхимии, – недостижимая цель, сказал он с горящими глазами, сияние которых не могла затуманить даже скромность его аудитории. Человек создан, чтобы однажды вновь обратиться в прах. Но напиток, способный исцелить любую болезнь живых людей, – это достижимая мечта. Дети, с жаром пояснил он, слишком уязвимы. Слишком подвержены любой заразе. Но если бы кому то удалось открыть совершенное лекарство – соединив последние достижения медицины с древними истинами алхимии и благородными методами химии, – какой был бы выигран приз! Не ради богатства или славы, но ради всего рода людского, говорил нам эксцентричный человечек, щеголеватый, страстный, с янтарными глазами и затянутой в корсет грудью. Юные и беспомощные не будут больше подвержены злым прихотям миазмов. Какую именно форму это примет, он не знал, хотя давно следует нитям своих подозрений. Тончайшим, но отчетливым следам.
Tags: история америки, литература
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments