fr0005 (fr0005) wrote,
fr0005
fr0005

Линдси Фей. "Злые боги Нью-Йорка" / The Gods of Gotham. #32


Траффик на Ист-Ривер в 1848 году. Кликабельно

Оставшаяся часть была короткой:
«Птичка думает, что это ты. Она считает, это твоя идея».

Все время, пока скакал, я высматривал закрытый экипаж. Я знал, как он должен выглядеть. Достаточно официально, чтобы одурачить миссис Боэм, которая совсем не дура. Как и мой брат, упокой, Господи, его душу, когда я его пристукну. У экипажа должны быть занавески, хорошая краска и какая нибудь блямба наподобие приютской печати на дверце.

Но я его не видел. И мчался, как порыв ветра, по Бродвею, огибая омнибусы, телеги, наемные экипажи и ручные тележки. Без особых трудностей, как оказалось: один человек, одна лошадь, и некогда пугаться столкновений. Пролетая мимо поворота на Вашингтон сквер, я внезапно вспомнил, как Мерси, за полчаса до того рванувшись прямо в толпу, чтобы освободить чернокожего, сидит на скамейке и говорит о Лондоне. Но этот образ слишком быстро исчез, сменился жуткими мыслями. Мыслями о том, что случается с птенчиками, попавшими в Приют.
«Птичка будет заниматься сдельным шитьем, пока, к двадцати пяти годам, не ослепнет. Птичку отправят в унылые прерии, где хорошо только глотку себе перерезать, и она станет женой неудачливого фермера с пограничья. Птичка украдет кошелек какого нибудь богача, едва решит, что сможет управиться с этим, и умрет в Гробницах от пневмонии.
Птичка вернется к своей прежней профессии».

Я гнал несчастное животное вперед, сердце стучало, как его копыта, все мое тело обратилось в некую оду скорости. Я мчался по высокомерному Бродвею, слыша за спиной раздраженные крики «атласных плащей», проносясь мимо особняков с далекими сверкающими люстрами, будто они – мусор, принесенный приливом, и чувствовал, как моя скорость сражается с растущим отчаянием и беспомощностью. Я все еще не видел их экипажа. А я бы его заметил, наверняка заметил. Если бы он там был.
«Куда они ее повезли?»

Я едва не повернул назад, едва не заставил несчастную лошадь помчаться в другую сторону. В любую сторону. В правильную.

Но тут я остановился, чтобы подумать.

Я почти добрался до Приюта. Я уже проехал мимо Юнион плейс у Семнадцатой улицы; трава в нем пожухла, но свежий пейзаж парка неприятно обнадеживал. Осталось совсем чуть чуть. И если они умны и ждут, что я в любую минуту могу вернуться домой и нарушить их планы, как они поступят? Они объедут Вашингтон сквер, а потом свернут на Пятую авеню. Маршрут слегка кривой, но приведет их к цели. Потому что они знают – если я погонюсь за ними, то поеду по Бродвею.

По крайней мере, так я думал, когда подъехал к воротам внушительного здания Приюта. Я придержал мерина и стал ждать, слушая, как мои резкие вдохи рвут лунную тишину. Отчаянно надеясь, что я их просто обогнал.

Это заброшенный федеральный арсенал. Приют, я имею в виду. Черный как смоль, посреди исчезающих сельских земель, чернее деревьев, чернее действующего арсенала. Как я уже упоминал, «медные звезды» должны отправлять сюда бездомных птенчиков. Но я никогда не выполнял этот приказ. И не буду. Они могут наказать меня, как пожелают. Могут отправить в Гробницы за неподчинение, могут угрожать любым взысканием, отправить меня на каторжные работы с железным ядром на ноге, привязать к бочке и оставлять собачьи объедки, запереть в темную камеру размером со шкаф. Потому что я вырос и переживу такое обхождение.

А некоторые птенчики Приюта – нет.

Я ждал. Мерин вздрогнул; по его шее струился пот, темный, как кровь, и я стер его с гривы. Конь беспокоился, и я радовался, что он до сих пор не решил избавиться от меня. Из темноты на меня шипели сверчки, светлячки гудели над ухом, шелестя крыльями. Стена, в тени которой я укрылся, была толщиной в два фута. Каменная крепость, ее высоты хватит, чтобы остановить большинство потенциальных беглецов.

Правда, не Валентайна. При всем желании.

Ирония заключалась в том, что когда он попал в эту тюрьму, наши родители были живы и здоровы. Но Приют создали, дабы убрать лодырничающих детей с улиц, а потом исправить их посредством хорошей порции «духовной и телесной дисциплины». Это одобряли и городские деятели, и родители, чьи дети склонны воровать из бакалеи спиртное, а потом напиваться в Бэттери.

Но не Генри и Сара Уайлды.

Моим родителям потребовалось четыре дня, чтобы выяснить, куда уволокли Вала. Еще восемь, чтобы добиться встречи с судьей. Я тогда был мелочью, шести лет от роду, и помнил только, каким тихим стал наш дом. Как много в нем вдруг стало пустого места. В свои двенадцать брат сбегал с удовольствием, но не регулярно. И всякий раз, когда он исчезал, я полагал, что он скоро вернется. Его возвращение было частью естественного порядка. Но в тот раз все изменилось: мать не могла ровно шить, а мой здоровяк отец не мог заставить себя доесть ужин. Когда они все же встретились с мировым судьей, тот заметил, что Вала поймали, когда он бил стекла. Попросил представить лучшие свидетельства его происхождения. И отклонил их требования.

Вал вернулся домой через два дня, когда мои родители уже не находили себе места и, не переставая, шептались почти двое суток. Рыжеватые волосы брата были безжалостно сострижены, а одет он был в поношенную форму. Он с дерзкой ухмылкой попросил кусок мяса и толику слабого пива. Мой папа стоял к нему ближе и первым притянул его к себе. И потому папа первым заметил, что рубашка Вала намертво присохла к кровавым рубцам, покрывающим всю спину.

Не знаю, может, Вал и преувеличивал насчет изготовления бронзовых гвоздей и адских колоколов, призывающих в бездушной тишине в назначенное место, или об унизительном мытье и протухшей еде. Но я видел рубашку своего брата. Генри Уайлд был нелегким человеком, но пока мама отмачивала спину Вала, чтобы снять с него рубашку, я хорошо слышал, как отец лупит кулаком в стену сарая. Даже в свои шесть я испытывал те же чувства, которые не мог выразить словами, и потому пинал гнилой ящик.

Мысль о том, как Валентайн отправляет в это самое место Птичку, вызывала у меня ужас пополам с благоговейным страхом. Она казалась обрывком какого то кошмара. Однажды я испытал похожее чувство: тогда мне приснилось чудовище с зубами на пальцах и ртом, полным когтей.

Послышался стук копыт.

Ритм ровный и быстрый. Не привлекает внимания. Но и время уходит не зря.

Спину тронул ветерок, прошелестел по тюремным стенам, вторя приглушенному посапыванию украденного коня. Скрытый в тени высокой стены, я был виден только вознице, и то вряд ли.

Но сам я отлично видел подъезжающий экипаж. Четырехколесный, с парой лошадей в упряжке, окна занавешены, а на дверце намалевано что то вроде эмблемы. И тут у меня родился план.

Я пнул каблуками бока коня, вновь выскочил на дорогу и крикнул, размахивая руками:
– Стой!

Пара черных лошадей повиновалась мне прежде возницы, поскольку я оказался прямо у них на дороге. Ночью на экипаже должны гореть фонари. Как и следовало ожидать, они висели на всех четырех углах, холодные и темные.
– Кто там? – крикнул возница.
– Полиция, – сказал я, показывая ему лацкан сюртука. – Мне нужно поговорить с твоими пассажирами.

Я не дал ему времени ответить. Я похлопал мерина и рысцой подъехал к дверце экипажа. Уж не знаю, доверял ли мне конь по своей природе или предпочел меня своему хозяину. Я потянулся и распахнул дверцу, мои ноги были как раз на уровне железной ступеньки.

Слева сидит Мозес Дейнти, усы растерянно подергиваются. Справа – Коромысло, дышит ртом, как всегда, когда дела идут не по задумке. А между ними – Птичка, напряженная, злая, заплаканная, но невредимая. При виде меня она нахохлилась, но потом сердитая гримаса исчезла.

Птичка чуяла ложь и того, кто лжет.
– Давайте ее сюда, – грубо приказал я. – Не знаю, что вам наговорили, но мадам Марш хочет ее вернуть.
Пара головорезов сердито уставилась на меня, потом переглянулась. Тем временем лицо девочки полыхнуло яростью, а потом застыло в гримасе жертвы кораблекрушения. Пустой взгляд человека, который держится за обломок дерева и бесцельно ждет, что будет дальше.
– Тим, лучше бы тебе не дурачиться с людьми Партии, – возразил Мозес, – раз уж…
– Что бы тебе ни сказал мой брат, сейчас я говорю, что он промахнулся с планами. Мадам Марш сама послала меня сюда. Тебе же не захочется, чтобы она порвала с Партией из за явного недоразумения, когда я специально приехал предупредить вас? Это само говорит за себя. Передай мне кроху, и не о чем больше говорить.
– Мадам Марш? Погоди, – тупо начал Коромысло, – разве она…
– Да. Лично. Всего час назад. Я скакал сюда галопом, сам не видишь? Ладно. Хотите, чтобы Шелковая Марш подумала, будто пара дурачков решила просто вышвырнуть ее добро? Пожалуйста. Только вряд ли мне захочется смотреть, что случится, когда она до вас доберется. Но ничего, Партия наверняка заплатит за похороны.
– Да все было очень просто, – встрял Мозес, – И вряд ли мы должны…
– Давай ее сюда, – оборвал его я, – или я добьюсь, чтобы брат сорвал с вас медные звезды. Полюбуешься, как я это сделаю. Мне надо думать о собственной шее, раз уж вы решили довести свой промах до конца. Вы что, не видели, как я стерег девчонку на собрании Партии?
Tags: история америки, литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments